8482
Михаил Путенихин (второй слева) вместе с сослуживцами в городе Прейсиш-Эйслау (ныне Багратионовск, Калининградская область), 9 мая 1945 год. Фото: Личный архив Михаила Путенихина

Михаил Путенихин (второй слева) вместе с сослуживцами в городе Прейсиш-Эйслау (ныне Багратионовск, Калининградская область), 9 мая 1945 год. Фото: Личный архив Михаила Путенихина

О фашистских концлагерях вспоминают малолетний узник и солдат-освободитель

15-летний мальчик побывал в Майданеке и остался жив — войска Советской Армии успели освободить его в последний момент. Один из детских концлагерей в Прибалтике вовремя освободить не успели: к моменту подхода советских войск фашисты убили всех детей, у которых они брали кровь для своих раненых. Непохожие судьбы двух ветеранов связывает общая нить: во время войны оба столкнулись с реальностью концлагерей для детей, а после начали сотрудничать с Комитетом Государственной Безопасности.

Разведчик Николай Иванович Александров, бывший малолетний узник концлагеря Майданек

Когда летом 1942-го в село Каплино под Старым Осколом пришли фашисты, Коле Александрову едва исполнилось пятнадцать. В армию ушел старший брат, и все заботы свалились на плечи второй жене отца (мать Коли, его старших сестры и брата умерла, и отец женился вторично). Через несколько дней полицаи вручили повестки Нине, родной Колиной сестре и Васильку, старшему сыну мачехи. Им предстояла отправка в Германию — фашистам требовалась бесплатная рабочая сила.

Николай Иванович Александров. Фото: Наталья Чернова

Мачеха кинулась в ноги старосте. Он тоже наш был, местный, Тимофеем Акининым его звали. Кричит: хоть убивайте, а не отдам Нинку, мы с голоду без нее все умрем! У мачехи-то на руках еще четверо малолетних было. Отца нашего незадолго до войны посадили. Он бригадиром работал, кто-то на него донес — даже разбираться не стали: вредитель, и все тут! А Нина уже работала… Тимофей, староста, послушал и говорит: хорошо, старших не заберем. Но кого-то все равно отдать придется, иначе расстрел и им, и мне. Вот твоему Кольке повестка, пусть он за брата с сестрой в Германию едет.

Через несколько дней я с вещами пришел в сельсовет. Там уже собралось около сотни таких же бедолаг с узелками. На следующий день после обеда нас всех посадили в товарный эшелон, который поехал прочь от родных мест, в Польшу. Везли несколько дней: по пути собирали ребят из Белгорода, Харькова, Орши. Наконец объявили: «выходи, стройся»!

Как оказалось, нас привезли в концентрационный лагерь Майданек. Тогда мы еще не знали, что попали в одно из самых страшных мест на земле. В этом лагере формировали команду малолетних узников для дальнейшей работы на заводах и фабриках Германии.  Лагерь еще строился: новенькие бараки пахли свежим деревом. В одном таком нас и разместили. Временно, на санобработку. Обрили всех — и ребят, и девчат наголо, облили какой-то вонючей гадостью, горячей водой окатили — все, выходи, не задерживай! Выдали каждому неуклюжие деревянные башмаки и полосатую робу с нашитой на ней красной буквой «Р» (русский — Примеч. РП) и лагерным номером. Помню ли я его? Конечно, помню. У нас ведь там не было ни имен, ни фамилий — только номера. Мой был — 8482.

В карантинном блоке — ни нар, ни топчанов, одни матрасы на земляном полу. Прямо на них нам приказали ложиться, и били дубинками, чтоб прижимались друг к другу плотнее, а на освободившиеся места укладывали еще несколько человек. По ночам мы старались не выходить: идти приходилось прямо по спящим людям, а назад вернуться невозможно — лечь было некуда.  Кормили…  Ох, о кормежке разговор особый. В пять утра — подъем. На завтрак давали миску с коричневой вонючей жижей — эрзац-кофе.  Глотнешь из этой миски пару раз и передавай дальше, по кругу.  В обед — баланда с какими-то очистками, не то картофельными, не то свекольными. И кусочек хлеба: что на вид, что на вкус — форменные дубовые опилки.  Удивило меня то, что нашим надсмотрщиком был поляк, а не немец. И до того злющий, гад — фашисты так не измывались над заключенными, как этот. Очень ему не нравилось, когда он видел, как кто-то помогает своим товарищам. А мы старались держаться вместе: я, Толик Копешкин с Казацкой слободы, еще один Толик — Бакланов, он до сих пор жив-здоров, кстати, наш низовский Витек  — его сестра Роза во-о-он там (Николай Иванович указывает рукой в сторону), через два дома, живет, и Борька с Ямской.  Вообще к полякам тогда относились получше, чем к остальным пленным. У них даже нашивок на рубахах не было. А народу в лагере собрали: и французы, и итальянцы-антифашисты, и евреи, и наши советские военнопленные. Этим было хуже всех. Чуть что — либо показательный расстрел перед строем, либо виселица. Из нашей партии двоих тоже повесили. До сих пор их помню: здоровые, красивые парни,  Иван из Краснодара и харьковский Павлик. Они друг от друга вообще не отходили. Одного из них охранник ударил, второй налетел на немца с кулаками, повалил, начал душить… Тут же сбежалась целая толпа фашистов. Били ребят долго, ногами, резиновыми палками. А потом подняли — идти сами они уже не могли — и повесили обоих на одной виселице, прямо в центре лагеря.

Еще хорошо помню доктора Петю, тоже из Харькова. Конечно, лекарств у него не было никаких. Их в лагере вообще не было. Заболевших заключенных никто не лечил, сразу уничтожали. Хотя были и лагерные врачи, но они разве что йодом синяки смазывали… А Петя — он не просто врач был, а с какими-то особенными способностями. На голову положит руку — перестает болеть, даже если тебя до этого с размаху немец дубинкой своей резиновой огрел. Руками по спине поводит, надавит пару раз на позвоночник — там хрустнет что-то, щелкнет — и дышать легче становится, и ноги гудеть перестают. Воду в руках подержит, даст человеку выпить – у того живот перестает болеть. В общем, мы его колдуном считали. Петя обижался: до войны-то он в обычной больнице работал, лечил, как положено — таблетками и уколами. А как не стало таблеток — одной силой воли врачевал, вот, значит, какой врач был! Настоящий! Потом донес и на него кто-то. Пришли фашисты и увели нашего доктора. Куда — неизвестно, но я надеюсь, расстрелять не должны были. Наверное, забрали, чтоб он фашистов также лечил… А, может, и убили.

Через некоторое время немцы внезапно объявили погрузку: ехать дальше, к месту работы. Около сотни старооскольцев привезли на огромную химическую фабрику. Она протянулась километров на двадцать вдоль Рейна. Что производил этот  промышленный гигант, мы толком и не знали: не то краску, не то соду какую-то. Таскали вручную вагонетки, груженые шлаком. Весили они по 750 килограммов, поэтому впрягались по нескольку человек.

На фабрике трудились тысячи людей: французы, поляки, русские военнопленные (им приходилось хуже всех), даже итальянцы — те, кто отказался служить в гитлеровской армии. Один барак стоял особняком: здесь жили добровольцы с Западной Украины. Те были злые и вредные. Особенно одна девка детдомовская была шустрая и въедливая. Вы, говорит, москали, тут будете робыть, пока не сдохнете, а мы сами приехали, картошку убирать. Заработаем гроши и уедем на родину, а вы гнить будете! Я в ответ: да вы такие же рабочие, как мы, ничем не лучше. А она аж побелела от злости и шипит по-своему, какой, дескать, я противный. Доносили они на нас постоянно. За несколько месяцев, что там проработал, я из карцера не вылезал. И били надзиратели тоже здорово. А все-таки я над этими западенцами посмеялся, когда выяснилось, что домой фашисты никого отпускать не собираются, хоть с деньгами, хоть так. До конца войны они на Гитлера пахали, бесплатно и добровольно. Разве что кормили их получше, чем нас.

Несколько раз я пытался сбежать. За нами не очень-то пристально следили. Но далеко уйти не получалось: мирные немцы как увидят на улицах одного парня в форменной робе, сразу сообщают полицейским, а те ведут обратно на фабрику. Чтоб надсмотрщики сильно не били, я врал, что отстал от строя, зашел по пути в лавку, свернул не на ту улицу... Вы говорите, как без знания языка обходились? Да у нас все уже через пару месяцев знали немецкий, как свой родной. Под плетьми все-е-е выучишь, как миленький… Я до сих пор этот проклятый язык помню, во сне по-немецки порой разговариваю…

В апреле сорок четвертого мы опять решили сбежать. Пошли вчетвером: Толик Бакланов, Витек и Тамара, девочка из Стрелецкой слободы. Шли по ночам, держась подальше от дорог и населенных пунктов. Добрались до города Саарбрюкен (город на западе Германии, столица земли Саар — Примеч. РП). На окраине нас заметила пожилая немка и знаками пригласила за собой. Молока налила, дала хлеба. Пару дней мы у нее отсиживались в сарае, а потом ушли. Она нам одежду дала штатскую, хлеба с собой дала. И немцы — не все звери, есть и хорошие люди.

Но уже на следующий мы день нарвались на полицейский патруль. Я гляжу: конвоир отвернулся, на меня не смотрит, и побежал в сторону вокзала. Думал — уйду, за мной не погнались, даже стрелять вслед не стали. Но далеко не ушел, на соседнюю улицу повернул — навстречу гестаповцы. От этих не убежишь... Привели в отделение, вроде полицейского участка, допросили и отправили обратно. Но не на фабрику, а опять в Майданек.

В этот раз лагерь произвел на меня ужасное впечатление. Когда-то новенькие, пахнущие смолой, бараки насквозь пропитались запахом смерти. Теперь в лагере было полным-полно поляков и евреев. И уже незаметно было, что у поляков есть какие-то привилегии. А еще над лагерем постоянно дымили трубы. Когда в первый раз я прибыл в Майданек, там еще не было ни одного крематория, теперь же их было целых два. Их называли «печи дьявола». А у здания администрации концлагеря цвели великолепные розы. Заключенные отворачивались от них, как от чумы. Мне вначале непонятно было почему, а один еврейчик мне и рассказал. Эти роскошные цветники и огороды для лагерного начальства удобрялись, оказывается, пеплом из сожженных человеческих тел. Оттуда один был выход: в трубу, и с дымом — прямо к господу Богу. Но это для верующих, а я был комсомолец, и в сказки про рай небесный не верил. Бежать было надо.

Удивительно, но мне удалось сбежать в буквальном смысле слова на глазах у немцев. Во время возвращения с работы я просто бросился в сторону и помчался, не разбирая дороги. Вслед стреляли, но не попали. Почему за мной не погнались? Даже не знаю… Возможно, опасались, что разбегутся остальные. Долго скрывался, голодал, пока не вышел к границе с Францией. Там стояла американская воинская часть. Вот к союзникам я и прибился. Они меня не обижали. Я на них работал — они меня кормили. Обувь дали хорошую — у них замечательные были ботинки. И до самой Победы у американцев я прожил.

После победы встретил девушку-украинку, она тоже была из малолетних заключенных. Женился, родился сын. Полтора года прожили мы в Бельгии, и я все звал жену: поехали домой! А она не хотела, боялась: мы там знали, что бывшие пленные могут прямо сразу после возвращения на родину попасть уже в свой советский концлагерь. Решили перебраться в Австралию. Я шофером устроился, языки освоил: кроме немецкого, выучил французский и английский. Восемь лет жили среди всяких кенгуру, восемь лет я жену просил: поехали домой, пусть сын в русскую школу ходит: она ни в какую не соглашается, хоть ты что делай! А тут подвернулся мне случай съездить в Новую Зеландию. И первым делом я в советское посольство пошел: в Австралии его тогда не было. Нашел там консула, объяснил ему ситуацию, выслушал советы. Вернулся домой и втихаря от жены купил два билета на туристический лайнер: себе и сыну. В общем, украл я ребенка. Доплыли до Цейлона — я опять в посольство бегу: не забыли ли там про нас? Нет, не забыли. В Порт-Саиде нас тайно сняли с лайнера, три месяца держали на конспиративной квартире в столице Египта, а после тайком на танкере переправили в Новороссийск.

И уже через месяц мы с сыном приехали домой, в Каплино. Родные едва  с ума не сошли: на дворе — пятьдесят четвертый год, они-то думали, что я умер давно.

Я опасался, что посадят: и отец был судимый, и я за границей долго прожил, хотя мог вернуться раньше. Однако вышло иначе: через некоторое время меня пригласили работать в Комитет Госбезопасности. Я ведь знал несколько языков, был отлично знаком с жизнью в капстранах. Что делал? В командировки ездил…На Кубу, в Китай и Японию. Зачем — не спрашивайте: многие операции до сих пор засекречены. Мы с Анной Васильевной, второй моей женой, почти сорок лет прожили, двоих дочек народили — и то она ничего о моей работе не знала, и до самой смерти своей не узнала.

Сын пошел в первый класс в русскую школу, как я и хотел. Окончил десятилетку, отслужил в армии, проработал несколько лет  в Якутии. С первой женой мы помирились. Она в гости к нам приезжала несколько раз. А сейчас и сын за границу перебрался, живет с матерью в Бельгии. А я не хочу. Лучше нашей родной земли ничего нету — вы мне верьте, я много стран повидал.

Школьный учитель, связист, артиллерист, разведчик, танкист, сотрудник КГБ Михаил Васильевич Путенихин

В июне 1941-го уральскому мальчишке Мише Путенихину тоже было пятнадцать.

Отец ушел на фронт в сентябре, прислал всего одно письмо, а следом пришло извещение: муж и отец Василий Путенихин пропал без вести под Москвой, в январе сорок второго... Той же осенью умерла мать, и Михаил остался единственной опорой для двух сестер и младшего брата, которому едва исполнилось два года.

Михаил Васильевич Путехин. Фото: Наталья Чернова

Я едва десятилетку закончил — и сразу же меня отправили опять в школу, работать учителем. Год преподавал, вел уроки в двух классах. А осенью сорок четвертого, когда исполнилось семнадцать, получил повестку на фронт. Четыре месяца снайперской подготовки и нас отправили на Украину, затем в Белоруссию. Там встретились с партизанами. Это были здоровые, крепкие мужики, но они плакали, когда рассказывали нам о зверствах фашистов. От них я впервые услышал о трагедии в деревушке Хатынь. Гитлеровцы сожгли там заживо 470 стариков, детей и женщин. Хорошо помню, как партизаны говорили, что кроме фашистов, там было множество полицаев с какими-то странными знаками на форме. Теперь вот по телевизору говорят, что это, возможно, были бандеровцы из Украинской повстанческой армии. Кто знает, может быть, так оно и было.

Самое жуткое на войне не разруха, не бомбежки и даже не гибель солдат. Ничего нет чудовищнее издевательств над детьми, ничего нет страшнее детской смерти. Самое страшное потрясение я испытал в Прибалтике. В местечке Саласпилс мы освобождали детский концентрационный лагерь смерти.  Партизаны рассказывали, что там творятся страшные зверства, но мы даже представить себе не могли, что увидим такое… Уничтожили охрану, вошли в лагерь и оцепенели, увидев огромную гору мертвых детей. Их было много, несколько сотен, от трех-четырехлетних малышей до подростков лет одиннадцати-двенадцати. Все страшно истощены, настоящие скелетики, обтянутые кожей. Обнаженные тельца лежали, аккуратно сложенные штабелем, как поленница. Было лето, но запаха от трупов не было, и мы поняли: мерзавцы умертвили детей буквально перед самым нашим приходом.

Мы думали — здесь не осталось живых. Но, войдя в один из крайних бараков, обнаружили три десятка уцелевших детишек. Они были буквально полуживыми: не могли ходить, и говорили с огромным трудом: шепотом, прерываясь, чтобы передохнуть. Но все-таки рассказали: лагерь в Саласпилсе был создан фашистами с одной-единственной целью — для лечения раненых фашистов. Пленные малыши были донорами. Ежедневно нескольких из них забирали и выкачивали кровь для переливания. На стенах висели графики, начерченные с немецкой педантичностью. Каждый ребенок должен был знать, когда за ним придут, и несчастные дети жили в постоянном ожидании смерти. Зачастую дети гибли прямо во время очередного переливания, и фашисты даже не хоронили их, а просто сваливали тут же в общую кучу. Каждый ребенок, попавший сюда, был заведомо обречен. Четырнадцатилетним везло больше: их отправляли на принудительные работы в Германию, там, по крайней мере, был шанс остаться в живых.

  • Михаил и Юлия Путенихины с первенцем Сашей. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
  • Михаил Путенихин во время Великой Отечественной Войны. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
  • Михаил Путенихин с другом Андреем Притычкиным. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
  • Михаил и Юлия Путенихины с первенцем Сашей. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
  • Михаил Путенихин во время Великой Отечественной Войны. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
  • Михаил Путенихин с другом Андреем Притычкиным. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
1 / 3
Крупнее
подсказка закрыть листать
Михаил и Юлия Путенихины с первенцем Сашей. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
Михаил и Юлия Путенихины с первенцем Сашей. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
Михаил Путенихин во время Великой Отечественной Войны. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
Михаил Путенихин во время Великой Отечественной Войны. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
Михаил Путенихин с другом Андреем Притычкиным. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
Михаил Путенихин с другом Андреем Притычкиным. Фото: Личный архив Михаила Путенихина
1 / 3

Мы на руках выносили детей из барака, укладывали в подводы и машины. Помню одного мальчика лет шести. Я несу его, а он смотрит мне в глаза и шепчет из последних сил: Вася, меня зовут Вася… На большее у бедного малыша не хватало сил. Кого-то из спасенных тут же забрали гражданские, но большинство отправили в полевой госпиталь. Мы потом несколько раз спрашивали медсестричек: как там наши дети? Нам отвечали: лечатся, все нормально. Хотя не все выжили, конечно. Потом малышей переправили в глубокий тыл, и как сложились их судьбы, я не знаю. А хотелось бы, конечно, знать, что все живы, здоровы, счастливы, что у них есть семьи, дети и внуки… После этого у меня пропало ощущение, что мы воюем с людьми. Осталось чувство, с которым в снайперской учебке стрелял по мишеням. Главное — поразить цель.

После Латвии была Литва, там я едва не стал инвалидом. Во время одной из бомбежек упавшей станиной пушки мне придавило и едва не отрезало ноги. 25 дней провалялся на больничной койке. В госпитале встретил двоюродного брата Ваську. Тот от радости чуть с ума не сошел: оказывается, меня на родине считали погибшим, похоронка пришла три недели назад! Тут же мы с Василием на лавочку в госпитальном дворике сели и написали большое письмо родным в деревню: живы оба, чуток подлечимся — и снова бить фашистов пойдем. Потом Пруссия, освобождение Кенигсберга. Здесь прямо на поле боя я получил самую драгоценную свою награду: Орден Красной Звезды.

Победу встретил в городке Прейсиш-Эйслау (теперь Багратионовск — Примеч. РП). В бою за этот город погиб мой лучший друг, Андрюша Притычкин. С первого дня в учебке мы с ним были вместе. Все награды получали на двоих: два одинаковых ордена, две медали, во всех боевых операциях вместе. И так глупо, перед самой Победой, попал Андрюша под пулю немецкого снайпера. Своими руками, как когда-то для матери, я выкопал для друга могилу, а потом написал письмо его родителям в Нарофоминск, где рассказал, каким замечательным парнем был их сын и мой боевой товарищ.

Командование обещало, что полк вот-вот перебросят на Берлин. Не успели: 2-го мая Берлин был взят, а 8 мая гитлеровцы окончательно капитулировали. Остались мы стоять на берегу. Занимались разными хозяйственными работами, даже зерновые собирали. Машина косит, а мы снопы вяжем, как в родной деревне до войны… А раз послали нас расчищать заброшенную штольню. Среди прочего отыскали мы несколько здоровенных ящиков, битком набитых янтарем. Из любопытства швырнули один кусок в костер. Дым заклубился густой-густой, смолой сосновой приятно запахло. На запах из части примчался офицер и схватился за голову: «Вы что, с ума посходили?! Это же ценность!». У ящиков с золотистой смолой немедленно выставили охрану, а после отправили в тыл. Я вот думаю порой: уж не та ли это таинственная Янтарная комната была, которую столько лет ищут и все никак найти не могут? Уж больно много янтаря было. Ящики огромные…

Служил я еще пять лет после окончания войны. Объездил весь СССР — от Кавказа до Дальнего Востока, закончил танковое училище, получил офицерское звание. В пятидесятом году демобилизовался, и внезапно оказалось, что ехать некуда и не к кому. Все по домам собираются, веселые… А меня никто не ждет. Родной дом давно разрушен, младшие сестры и брат — в детском доме.

Тут товарищ, Ваня Лунев,  и предложил: поехали со мной  в Закарпатье. Я и поехал — не все ли равно, куда? Привез меня Ваня в Ужгород. Там в военкомате посмотрели на мой послужной список и предложили работу в райкоме партии, вторым секретарем. Я к тому времени уже два года как был членом КПСС. Ну что ж: «Партия сказала: надо! Коммунист ответил: есть!» Через какое-то время ко мне подошел человек в штатском и предложил работу в госбезопасности: бороться с бандеровцами. И вот что я скажу: в Закарпатье этих выродков никогда не было! Там жили не украинцы, а закарпатские русины, они с Бандерой и его прихвостнями никаких связей не имели! Это в Прикарпатье — Львов, Тернополь, Ивано-Франковск, Дрогобыч — были их гнезда. Да и то: далеко не все местные жители поддерживали их. Простые украинцы сами просили: придите, наведите порядок, ведь сил никаких нет: только выберем председателя — ночью уже идут эти из леса! Председателя убьют, все пожгут и опять ховаются по схронам!

У меня и свадьба из-за бандеровцев едва не сорвалась. Ловили мы банду. Взяли всех, кроме главаря. И вот у меня свадьба в разгаре, и тут жители сообщают, что преступник спрятался в соседнем доме у знакомой. Прямо из-за стола, в костюме и при галстуке, бросился на задержание. С другом-опером заходим в дом — с чердака гремит выстрел. Напарнику прострелило ногу. Начальство приказало: «Не сдается — огонь на поражение, его подельники все равно раскололись».  Тогда мы прямо в потолок дали пулеметную очередь, и из дыр в досках закапала кровь. В общем, к невесте я попал только глубокой ночью…

С женой Юлией мы прожили 54 года. Народили двоих сыновей, а когда старший женился — всей семьей перебрались в Старый Оскол. Здесь несколько лет назад основал в школе № 19 кадетский корпус «Виктория». И здесь же, на Белгородчине, несколько лет назад мне вручили затерявшуюся в военной суматохе медаль «За отвагу». Меня искали через военкоматы, но я же был чекистом. Мои личные данные  хранились в архивах Комитета Госбезопасности. Когда начальнику КГБ принесли на подпись бумагу о том, что Путенихин  не найден, тот изумился: «Что значит «не найден», когда я его лично знаю?!» Так через 65 лет после окончания Великой Отечественной я получил свою последнюю боевую награду.

На территории фашистской Германии и оккупированных ею стран действовало с 1936 по 1945 годы 23 концентрационных лагеря с двумя тысячами филиалов. За эти годы в них было брошено 18 миллионов человек. 11 миллионов из них было уничтожено.

«Мои хохлы приехали» Далее в рубрике «Мои хохлы приехали»Почему украинская семья спешно переехала в Белгородскую область Читайте в рубрике «Титульная страница» Путин ответилОтветы на самые актуальные вопросы, которые задали президенту, читайте на Русской Планете Путин ответил

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
Читайте самое важное в вашей ленте
Подпишитесь на «Русскую планету» в социальных сетях и читайте наиболее актуальные материалы
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»